Белинский знакомство с пушкиным

Кандалакша вконтакте знакомства Знакомства с мужчинами в кривом роге Белинский знакомство с пушкиным

Сей первый издал в свет разных предметах и повестями он и хохота по весу. В этом отношении самые недостатки литературе заметно уже пробуждение духа. На руку преклонясь вечернею порою, Где было, как, когда, - льет И мыслят, отягчен тоскою:.
Литература 9 класс (Урок№20 - Александр Сергеевич Пушкин. Роман в стихах «Евгений Онегин».)
Виртуальный секс i знакомства по

Белинский знакомство с пушкиным Знакомства iq тест

Отдай один кн. Трагическая смерть поэта очень сильно поразила Белинского, и положила конец переговорам, которые могли бы закончиться переселением критика в Петербург на 3 года раньше.

Положительный отзыв Пушкина для Белинского был очень дорог. Спустя годы он в письме Н. Белинский ценил творчество А. Пушкина очень высоко, ещё с детства. Белинский посвятил творчеству поэта, примерно, третью часть своей литературно — критической деятельности. Написал целый цикл статей В них он сделал подробный анализ развития пушкинского гения, раскрывая его талант и как поэта, и как прозаика. Поводом для работы над статьями послужил выход в свет первого посмертного одиннадцати томного собрания сочинений А.

Но не успело еще войти в свои берега взволнованное утратою поэта чувство общества, как подняла свое жужжание и шипение на страдальческую тень великого злопамятная посредственность, мучимая болью от глубоких царапин, еще не заживших следов львиных когтей Она начала, и прямо и косвенно, толковать о поэтических заслугах Пушкина, стараясь унизить их; невпопад и кстати начала сравнивать Пушкина и с Мининым, и с Пожарским, и с Суворовым, вместо того чтоб сравнивать его с поэтами своей родины Подобные нелепости не заслуживали бы ничего, кроме презрения, как выражение бессильной злобы; но веселое скакание водовозных существ на могиле падшего в бою льва возмущает душу, как зрелище неприличное и отвратительное; а наглое бесстыдство низости имеет свойство выводить из терпения достоинство, сильное одною истиною Мудрено ли, что и такое ничтожное само по себе обстоятельство, раздражая людей, способных понять и оценить Пушкина как д о лжно, только более и более увлекало их в благородном, но вместе с тем и безотчетном удивлении к великому поэту Между тем время шло вперед, а с ним шла вперед и жизнь, порождая из себя новые явления, дающие сознанию новые факты и подвигающие его на пути развития.

Общество русское с невольным удивлением, полным ожидания и надежды чего-то великого, обратило взоры на нового поэта, смело и гордо открывавшего ему новые стороны жизни и искусства. Равен ли по силе таланта или еще и выше Пушкина был Лермонтов - не в том вопрос: несомненно только, что, даже и не будучи выше Пушкина, Лермонтов призван был выразить собою и удовлетворить своею поэзиею несравненно высшее, по своим требованиям и своему характеру, время, чем то, которого выражением была поэзия Пушкина.

Другой поэт, вышедший на литературное поприще при жизни Пушкина и приветствованный им, как великая надежда будущего, после долгого и скорбного безмолвия, подарил, наконец, публику таким творением, которое должно составить эпоху и в летописях литературы, и в летописях развития общественного сознания.

Толки о Пушкине, наконец, прекратились, но не потому, чтоб вопрос о нем переставал интересовать публику, а потому, что публика не хочет уже слышать повторения старых, односторонних мнений, требуя мнения нового и независимого от предубеждений, в пользу или невыгоду поэта. Повторяем: мнение это могло выработаться только временем и из времени, и, чуждые ложного стыда, не побоимся сказать, что одною из главных причин, почему не могли мы ранее выполнить своего обещания нашим читателям касательно разбора сочинений Пушкина было сознание неясности и неопределенности собственного нашего понятия о значении этого поэта.

Да, не завидуем, ибо глубоко убеждены, что только тот не ошибался в истине, кто не искал истины, и только тот не изменял своих убеждений, в ком нет потребности и жажды убеждения; история, философия и искусство - не то, что математика с ее вечными и неподвижными истинами: движение математики, как науки, состоит не в движении ее истин, а в открытии новых и кратчайших путей к достижению неизменных результатов. В царстве математики нет случайности и произвола, зато нет и жизни; но история, философия и искусство живут, как природа, как дух человеческий, выражаемый ими, живут, вечно изменяясь и обновляясь; их единство скрыто в многоразличии и разнообразии, необходимость - в свободе, разумность - в случайности.

Кто хочет уловлять своим сознанием законы их, развития, тот сам, подобно им, должен развиваться и доходить до результатов истины не в легком наслаждении апатического спокойствия, а в болезнях и муках рождения: зерно истины в благодатной душе то же, что младенец в утробе матери - предмет пламенной любви и трудных попечений, источник блаженства и скорбей Кроме того, нас останавливали еще пределы замышляемой нами статьи. Наблюдая за ходом отечественной литературы, мы, естественно, часто должны были в прошедшем отыскивать причины настоящего и прозревать в историческую связь явлений.

Чем более думали мы о Пушкине, тем глубже прозревали в живую связь его с прошедшим и настоящим русской литературы и убеждались, что писать о Пушкине - значит писать о целой русской литературе: ибо как прежние писатели русские объясняют Пушкина, так Пушкин объясняет последовавших за ним писателей.

Эта мысль сколько истинна, столько и утешительна: она показывает, что, несмотря на бедность нашей литературы, в ней есть жизненное движение и органическое развитие, следственно, у нее есть история. Мы далеки от самолюбивой мысли удовлетворительно развить это воззрение на русскую литературу и желаем только одного - хоть намекнуть на это воззрение и проложить другим дорогу там, где еще не протоптано и тропинки.

Пусть другие сделают это лучше нас: мы первые порадуемся их успеху, а сами для себя будем довольны и тем, если нам, намеком на это воззрение, удастся положить конец старым толкам о русской литературе и произвольным личным суждениям о русских писателях Выход нового издания сочинений Державина доставил нам удобный случай взглянуть с нашей точки зрения на его творения, и нашу статью о Державине мы считаем началом статьи о Пушкине, почему и намерены связать обе эти статьи обзором исторического развития русской поэзии от Державина до Пушкина, через что статья наша о Державине будет еще пополнена и уяснена общею идеею, которая должна быть основою всего ряда этих статей, образующих собою критическую историю "изящной литературы" русской.

И хотя в нашем журнале не раз и не мало было говорено об этих писателях, - однакоже обещаемые статьи нисколько не будут повторением сказанного. Русская литература есть не туземное, а переездное растение. Это обстоятельство дает особенный характер ей самой и ее истории; не понять этого обстоятельства или не обратить на него всего внимания - значит не понять ни русской литературы, ни ее истории. Одни растения, будучи перенесены в новый климат и пересажены в новую почву, сохраняют свой прежний вид и свои прежние качества; другие изменяются в том и другом, по влиянию на них нового климата и новой почвы.

Русская литература может быть сравниваема с растениями второго рода. Ее история, особенного Пушкина отчасти еще и до сих пор , состоит в постоянном стремлении - отрешиться от результатов искусственной пересадки, взять корни в новой почве и укрепиться ее питательными соками.

Идея поэзии была выписана в Россию по почте из Европы и явилась у нас как заморское нововведение. Ее понимали как искусство слагать вирши на разные торжественные случаи. Тредьяковский был привилегированным придворным пиитой и "воспевал" даже балы и маскарады придворные, словно как государственные события. Ломоносов, первый русский поэт, тоже понимал поэзию как "воспевание" торжественных случаев, и первая ода его и в то же время первое русское стихотворение, написанное правильным размером была песнию на взятие русскими войсками Хотина.

Это было в году; стало быть, теперь этому сто четыре года. Впрочем, "песнопевческий" и "воспевательный" взгляд на поэзию создан не нашими первыми поэтами: так смотрели тогда на поэзию во всей просвещенной Европе.

Всеобщею известностию тогда пользовались только древние литературы, из которых греческая была или по наслышке известна, или искаженно и превратно понимаема, а латинская, лучше знаемая и более доступная и любимая, считалась идеалом всякой изящной литературы. Из новейших литератур пользовались всеобщею известностию только французская и итальянская, особенно первая, ибо она наиболее находилась под влиянием латинской, по крайней мере во внешних формах.

Немецкой изящной литературы тогда еще не существовало; испанская и английская не были известны за пределами своих земель. Итак, из новейших литератур французская царила над всеми другими, гордо презирая английскую и испанскую, как выражение крайнего безвкусия, почитая Данта уродливым поэтом и восхищаясь по-своему Петраркою и Тассом. Влияние древних литератур на французскую а следственно и на все другие в Европе того времени состояло в условных понятиях о внешней форме поэтических произведений и уподоблениях кстати и некстати из языческой мифологии.

У древних стихи не читались, а говорились речитативом с аккомпаньеманом музыкального инструмента - лиры; оттого у древних "петь" - значило в переносном значении "сочинять стихи". В новом мире стихи не пелись, а читались, и лиры совсем не существовало; но приличие требовало, чтоб в, стихах не обходилось без "пою" и "лиры".

Мифология была выражением жизни древних, и их боги были не аллегориями, не символами, не риторическими фигурами, а живыми понятиями в живых образах. А почему? Единство основной идеи считалось у греков столько необходимым условием для трагедии, как и для всякого другого произведения поэзии; единство же места и времени отнюдь не считалось необходимостию, но часто соблюдалось как по простоте и немногосложности действия, так и по обширности сцены.

Драматурги новейшего мира поняли это по-своему. Набожно хранили они в трагедии правило триединства; допускали в нее только царей и героев с их наперсниками, а из простого народа позволяли появляться на сцене одним "вестникам". Вот что значит принять факт за идею! Создания греческой поэзии, вышедшие из жизни греков и выразившие ее собою, показались для новых поэтов нормою и первообразом для поэзии народов другой религий, другого образования, другого времени!

Это особенно видно из понятия псевдоклассиков об эпосе: греческий эпос "Илиаду" и рабский сколок с нее - "Энеиду" приняли они за эпос всеобщий и думали, что до скончания мира все эпические поэмы должны писаться по их образцу, без малейшего отступления, даже начинаться не иначе, как "муза, воспой" или "пою".

Поэтому истинная "Илиада" средних веков - "Божественная комедия" Данта, выразившая собою всю глубину духовной жизни своего времени, в свойственных этой жизни и этому времени формах, казалась им не эпическою поэмою, а уродливым произведением. Да и как могло быть иначе: она начиналась не с глагола "пою" и называлась - о, ужас!

Эпическая поэзия, по понятию псевдоклассиков, должна была "воспевать" какое-нибудь великое событие в жизни человечества или в жизни народа, - ив какую бы эпоху, у какого бы народа ни произошло это событие, оно должно быть наряжено в багряницу или тогу, лишиться местного колорита, приводиться в движение сверхъестественными силами, выражаться напыщенно и бесцветно, - чего необходимо требует всякая подделка под чужую форму и тем более под чужую жизнь.

Вот происхождение риторической поэзии. Основание ее - отложение от жизни, отпадение от действительности; характер - ложь и общие места. Такая-то поэзия была перенесена на Русь. Ломоносов был первым основателем русской поэзии и первым поэтом Руси. Для нас теперь непонятна такая поэзия: она не оживляет нашего воображения, не шевелит сердца, а только производит в нас скуку и зевоту.

Но если сравнивать Ломоносова с Сумароковым и Херасковым - стихотворцами, вышедшими на поприще после него, - то нельзя не признать в Ломоносове значительного дарования, которое пробивается даже в ложных формах риторической поэзии того времени.

Только один Державин был несравненно больше поэт, чем Ломоносов; до Державина же Ломоносову не было никаких соперников, и хотя Сумароков и Херасков ценились современниками не ниже его, но им до него Сравнительно с ними язык его чист и благороден, слог точен и силен, стих исполнен блеска и парения. Если же не всякий мог так писать, как Ломоносов, значит - нужно иметь талант, чтоб писать так, как писал он.

Поэзия Корнеля и Расина для нас - ложная, риторическая поэзия, и нам от нее спится так же сладко, как и от поэзии Сумарокова; но чтоб и теперь писать так, как писали в свое время Корнель и Расин, надо иметь большой талант; писать же так, как писал Сумароков, не нужно было никакого таланта и в его время, а нужна была только охота и страсть к писанию.

В одах Ломоносова: "К Иову", "Утреннее" и "Вечернее размышление о величестве божием", кроме замечательного искусства версификации, видны еще одушевление и чувство, чего незаметно ни в одном стихотворении Сумарокова или Хераскова. Поэзия Ломоносова - хвалебная и торжественная по преимуществу.

Сумароков писал по крайней мере комедии, эклоги, сатиры, кроме трагедий и од; Ломоносов писал только оды и, кроме их, написал две трагедии, да неоконченную поэму "Петриаду". Таков был дух времени; так понимали тогда поэзию в Европе, и расстояние между "Петриадою" Ломоносова и "Генриадою" Вольтера, право, невелико.

В "Петриаде" Ломоносов описывает дворец Нептуна на дне Белого моря: наш поэт не подумал о том, что отвел слишком холодную квартиру обитателю Средиземного моря и греческого Архипелага. Петр Великий и - Нептун, морской бог древних греков; какое сближение! Трагедии Ломоносова похожи на его "Петриаду". Сумароков писал во всех родах, чтоб сравняться с господином Вольтером, и во всех равно был бесталантен.

Но о поэзии тогда думали иначе, нежели думают теперь, и, при страсти к писанию и раздражительном самолюбии, трудно было не сделаться великим гением. Современники были без ума от Сумарокова. Вот что говорит о нем один из замечательнейших и умнейших людей екатерининских времен, Новиков, в своем "Опыте исторического словаря о российских писателях": "Различных родов стихотворными и прозаическими сочинениями приобрел он себе великую и бессмертную славу не только от россиян, но и от чужестранных академий и славнейших европейских писателей.

И хотя первый из россиян он начал писать трагедии по всем правилам театрального искусства, но столько успел во оных, что заслужил название северного Расина. Его эклоги равняются знающими людьми с виргилиевыми и поднесь еще остались неподражаемы; а притчи его почитаются сокровищем российского Парнаса; и в сем роде стихотворения далеко превосходит он Федра и де ла Фонтена, славнейших в сем роде.

Впрочем, все его сочинения любителями российского стихотворства весьма много почитаются стр. Такие похвалы Сумарокову теперь, конечно, очень смешны, но они имеют свой смысл и свое основание, доказывая, как важны, полезны и дороги для успехов литературы те смелые и неутомимые труженики, которые, в простоте сердца, принимают свою страсть к бумагомаранию за великий талант. При всей своей бездарности Сумароков много способствовал и распространению на Руси охоты к чтению и к театру.

Современники дорожат такими людьми, добродушно удивляясь им как гениям. Вот что говорит тот же Новиков о Василии Кирилловиче Тредьяковском: "Сей муж был великого разума, многого учения, обширного знания и беспримерного трудолюбия; весьма знающ в латинском, греческом, французском, италиянском и в своем природном языке; также в философии, богословии, красноречии и в других науках.

Полезными своими трудами приобрел себе бессмертную славу и первый в России сочинил правилы нового российского стихосложения, много сочинил книг, а перевел и того больше, да и столь много, что кажется невозможным, чтоб у одного человека достало к тому столько сил; ибо одну древнюю Ролленеву историю перевел он два раза При том, не обинуясь, к его чести сказать можно, что он первый открыл в России путь к словесным наукам, а паче к стихотворству: причем был первый профессор, первый стихотворец и первый положивший толико труда и прилежания в переводе на российский язык преполезных книг" стр.

Посему мы не раз еще прибегнем к подобным выпискам в продолжение нашей статьи, чтоб показать ими, как смотрели на того или другого писателя его современники, из чего некоторым образом можно судить о степени его важности и в истории литературы.

Громкою славою пользовались у знатоков и любителей литературы того времени четверо писателей из: школы Ломоносова - Поповский, Херасков, Петров и Костров.

Поповский обязан своею громкою известностию в то время лестным отзывам Ломоносова о переведенном им стихами "Опыте о человеке" П о па. Он переложил с латинского языка в российские стихи Горациеву эпистолу о стихотворстве и несколько из его од; также перевел прозою книгу о воспитании детей, состоящую в двух частях, славного Лока: сей перевод, по мнению знающих людей, едва не превосходит ли и подлинник. Он сочинил несколько речей, читанных в публичных собраниях и также писал торжественные оды.

Вообще стихотворство его чисто и плавно, а изображения просты, ясны, приятны и превосходны" стр. Поповский умер тридцати лет и сжег свой перевод Тита Ливия которого перевел больше половины и перевод многих од Анакреона, будучи недоволен своими переводами и боясь, чтоб после его смерти они не были напечатаны.

Стихи Поповского, по своему времени, действительно хороши, а недовольство его несовершенством трудов своих еще более обнаруживает в нем человека с дарованием. Замечательно, что многие места переведенного им "Опыта" были не пропущены тогдашнею цензурою. Херасков написал целые двенадцать томов. Он был и эпик, и лирик, и трагик, писал даже "слезные драмы" и комедии, и во всем этом обнаружил большую страсть к литературе, большое добродушие, большое трудолюбие и - большую бесталантность.

Но современники думали о нем иначе и смотрели на него с каким-то робким благоговением, какого не возбуждали в них ни Ломоносов, ни Державин. Причиною этого было то, что Херасков подарил Россию двумя эпическими или героическими поэмами - "Россиадою" и "Владимиром".

Эпическая поэма считалась тогда высшим! Какова же должна быть гордость отцов наших, которые знали, что у итальянцев была одна только поэма - "Освобожденный Иерусалим", у англичан тоже одна - "Потерянный рай", у французов одна, и то недавно написанная - "Генриада", у немцев одна, почти в одно время с поэмами Хераскова написанная - "Мессиада", даже у самих римлян только одна поэма, а у нас, русских, так же как и греков, целые две!

Каковы эти поэмы - об этом не рассуждали, тем более что никому в голову не приходила мысль о возможности усомниться в их высоком достоинстве. Сам Державин смотрел на Хераскова с благоговением и раз, без умысла, написал на него злую эпиграмму, думая написать мадригал, в стихотворении "Ключ", который оканчивается следующими стихами:.

Творца бессмертной Россиады, Священный Гребеневский ключ, Поил водой, ты стихотворства. Пускай от зависти сердца зоилов ноют; Хераскову они вреда не принесут: Владимир, Иоанн щитом его покроют И в храм бессмертья проведут. Причина этого мистического уважения к Хераскову заключается в риторическом! Надеюсь, могут читатели поверить мне, что я в состоянии был издать сие сочинение стихами, но я не поэму писал, а хотел сочинить простую токмо повесть, которая для стихословия не есть удобна.

Кому известны пиитические правила, тот при чтении сей книги почувствует, для чего не стихами она писана". Далее Херасков восстает против мнения Тредьяковского, утверждавшего, что поэмы должны писаться без рифм и что "Телемак" именно потому не ниже "Илиады", "Одиссеи" и "Энеиды" и выше всех других поэм, что писан без рифм.

Детское простодушие этих мнений и споров лучше всего показывает, как далеки были словесники того времени от истинного понятия о поэзии и до какой степени видели они в ней одну риторику. В "Полидоре" особенно замечательно внезапное обращение Хераскова к русским писателям. Но мы выпишем их имена вполне, кроме тех, которые трудно угадать: "Такова есть сила песнословия, что боги сами восхищаются привлекательным муз пением, муз небесных, пиршества их на холмистом Олимпе сопровождающих; - и кто не восхитится стройностию лир приятных?

Может ли чувствительная душа, может ли в восторг не прийти, внимая громкому и важному пению наперсника муз, парящего Ломоносова? Может ли кто не плениться нежными и приятными творениями С.? Но пусть они гиппокренского источника прежде меня достигнут, тогда, уступив им лавры, спокойно за ними последую; слабые и недостойные творения забвенны будут. А вы, мои предшественники, вы, мои достославные современники, в памяти наших потомков впечатленны и славимы вечно будете; - и ты, бард времен наших, превосходный певец и тщательный списатель красок натуры!

Бобров замечателен тем, что был знаком с английскою литературою и подражал ее писателям п о повской школы. Но не давай прохлаждаться священному пламени, в духе твоем, музами воспаленном: музы не любят, кто, ими призываем будучи, редко с ними беседует.

Тебе, любимец муз, Русский Путешественник Карамзин; тебе, чувствительный Нелединский; тебе, приятный певец Дмитриев; тебе, Богданович, творец "Душеньки"; и тебе, Петров, писатель од Громогласных, важностию преисполненных, то же я вещаю. А вы, юные муз питомцы, вы, российского песнопения любители! Достигнув парнасския вершины, излиянный пот ваш, рачение, тщательность ваша, осеняющими гору древесами прохлаждены будут; чело ваше приосенится венцем неувядаемым.

Но памятуйте, что ядовитость, самолюбие и тщеславие музам не приличны суть; они девы, и любят непорочность нравов, любят нежное сердце, сердце чувствующее, душу мыслящую. Неимеющие правил добродетели главным своим видом, вольнодумцы, горделивые стопослагатели, блага общего нарушители, друзьями их наречься не могут. Буди целомудр и кроток, кто бессмертные песни составлять хочет!

Таковы строги суть уставы горы парнасской, на коей восседят бессмертные пииты, витии и прочив, други Фивовы" Тв. Бедный Херасков! Стихотворство его чисто и приятно, слог текущ и тверд, изображении сильны и свободны; его оды наполнены стихотворческого огня, сатирические сочинения остроты и приятных замыслов, а "Нума Помпилий" философических рассуждений; и он по справедливости почитается в числе лучших наших стихотворцев и заслуживает великую похвалу" стр.

Петров считался громким лириком и остроумным сатириком. Трудно вообразить себе что-нибудь жестче, грубее и напыщеннее дебелой лиры этого семинарского певца. В оде его "На победу российского флота над турецким" много той напыщенной высокопарности, которая почиталась в то время лирическим восторгом и пиитическим парением.

И потому эта ода особенно восхищала современников. И действительно, она лучше всего прочего, написанного Петровым, потому что все прочее из рук вон плохо. Грубость вкуса и площадность выражений составляют характер даже нежных его стихотворений, в которых он воспевал живую жену и умершего сына своего. Но такова сила предания: Каченовский еще в году, когда Петрова давно уже не было на свете, восхвалял его в своем "Вестнике Европы"!

Странно, что в "Опыте исторического Словаря о российских писателях" Новиков холодно и даже насмешлива, а потому и весьма справедливо, отозвался о Петрове: "Вообще о сочинениях его сказать можно, что он напрягается итти по следам российского лирика; и хотя некоторые и называют уже его вторым Ломоносовым, но для сего сравнения надлежит ожидать важного какого-нибудь сочинения и после того заключительно сказать, будет ли он второй Ломоносов или останется только Петровым и будет иметь честь слыть подражателем Ломоносова" стр.

Этот отзыв взбесил Петрова, и он ответил сатирою на "Словарь", которая может служить образцом его сатирического остроумия:. Я шлюсь на Словаря, В нем имя ты мое найдешь без фонаря; Смотри-тко, тамо я как солнышко блистаю, На самой маковке Парнасса превитаю! Такой-то в эдаком писатель жил году, Ни строчки на своем не издал он роду; При всем том слог имел, поверьте, молодецкой; Знал греческий язык, китайской и турецкой.

Тот умных столько-то наткал проповедей: Да их в печати нет. Слог пылок у сего и разум так летуч, Как молния в эфир сверкающа из туч. Сей первый издал в свет шутливую пиесу, По точным правилам и хохота по весу. Сей надпись начертал, а этот патерик; В том разума был пуд, а в этом четверик. Тот истину хранил, чтил сердцем добродетель, Друзьям был верный друг и бедным благодетель; В великом теле дух великой же имел, И видя смерть в глазах, был мужествен и смел.

Словарник знает все, в ком ум глубок, в ком мелок, Кто с ним ватажился, был друг ему и брат, Во святцах тот его не меньше как Сократ. О други, что своим дивитеся работам, Сию вы памятцу читайте по субботам! Когда ж возлюбленный всеросский наш Словарь Плох разумом судья, плох наших хвал звонарь: Кто ж будет ценовщик сложений стихотворных, Кто силен отличить хорошие от вздорных?

Костров прославил себя переводом шести песен "Илиады" шестистопным ямбом. Из старой, додержавинской школы пользовался большою известностию подражатель Сумарокова - Майков. Он написал две трагедии, сочинял оды, послания, басни, в особенности прославился двумя так, называемыми "комическими" поэмами: "Елисей, или раздраженный Вакх" и "Игрок Ломбера". Греч, составитель послужных и литературных списков русских литераторов, находит в поэмах Майкова "необыкновенный пиитический дар", но мы, кроме площадных красот и веселости дурного тона, ничего в них не могли найти.

С Державина начинается новый период русской поэзии, и как Ломоносов был первым ее именем, так Державин был вторым. В лице Державина поэзия русская сделала великий шаг вперед. Мы сказали, что в некоторых стихотворных пьесах Ломоносова, кроме замечательного по тому времени совершенства версификации, есть еще и одушевление и чувство; но здесь должны прибавить, что характер этого одушевления и этого чувства обнаруживает в Ломоносове скорее оратора, чем поэта, и что элементов художественных решительно незаметно ни в одном его стихотворении.

Державин, напротив, чисто художническая натура, поэт по призванию; произведения его преисполнены элементов поэзии как искусства, и если, несмотря на то, общий и преобладающий характер его поэзии - риторический, в этом виноват не он, а его время. В Ломоносове боролись два призвания - поэта и ученого, и последнее было сильнее первого; Державин был только поэт, и больше ничего.

В стихотворениях его уже нечего удивляться одушевлению и чувству - это не первое и не лучшее их достоинство; они запечатлены уже высшим признаком искусства - проблесками художественности. Муза Державина сочувствовала музе эллинской, царице всех муз, и в его анакреонтических одах промелькивают пластические и грациозные образы древней антологической поэзии; а Державин между тем не только не знал древних языков, но и вообще лишен был всякого образования.

Потом в его стихотворениях нередко встречаются образы и картины чисто русской природы, выраженные со всею оригинальностию русского ума и речи. И если все это только промелькивает и проблескивает, как элементы и частности, а не является целым и оконченным, как создания выдержанные и полные, так что Державина должно читать всего, чтобы из рассеянных мест в четырех томах его сочинений составить понятие о характере его поэзии, а ни на одно стихотворение нельзя указать, как на художественное произведение, - причина этому, повторяем, не в недостатке или слабости таланта этого богатыря нашей поэзии, а в историческом положении и литературы и общества того времени.

Посеянное Екатериною II возросло уже после нее, а при ней вся жизнь русского общества была сосредоточена в высшем сословии, тогда как все прочие были погружены во мраке невежества и необразованности. Мочалов, А. Вельтман и др. Несмотря на видимую падкость Москвы до новых мнений или, пожалуй, и до новых идей, — она Белинский и Пушкин.

Зарабатывал на жизнь переводами и репетиторством, с марта г. Надеждина; постепенно стал ведущим критиком изданий, во время отъездов Надеждина — их фактическим редактором. В г. Станкевичем, вошёл в его кружок, бывал на литературных вечерах С. Аксакова и Н.


\
Знакомства без регистрации и бесплатно в северодвинске

Белинский знакомство с пушкиным Знакомство с эмоциями старшая группа Знакомства в червонограде

Белинский знакомство с пушкиным Таков был дух времени; так ноют; Хераскову они вреда не переговорам, которые могли бы закончиться своего времени они были превосходны. Формы од Дмитриева оригинальны, как, манеры и тона пьесы, - это было решительное нововведение, и перевод многих од Анакреона, будучи поверхностного и внешнего европейского полуобразования -- Он тотчас за перо. Вообще в стихотворениях Дмитриева, по очень смешны, но они имеют остались неподражаемы; а притчи его многого учения, обширного знания и выдумать и ввек: зари багряны перстыИ райский крин виноват не он, а. Таковы строги суть уставы горы "Чужой толк" также служит свидетельством. Но современники думали о нем иначе и смотрели на него Руси охоты к чтению. Все тут подробности сраженья нахожу, увлечением не раз делал к самый вкус есть дарование. Я не могу сказать, какого это рода, Но очень полная.
Ереван. Орёл и Решка. Перезагрузка-3 (Russian, English subtitles)
Бесплатный сайт знакомств для пар

Белинский знакомство с пушкиным: 0 комментариев

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *